Разорванное небо - Страница 126

126

Когда из-за хронического недокомплекта личного состава сил едва хватает, чтобы еле-еле удерживать позиции, в тылу образуется опасный вакуум, в котором шляется кто попало, подтачивая фронт и грозя очень скоро превратить его в фикцию.

– Это наши – кавалерия, – сказал генерал и с облегчением отложил «хеклер-кох».

– Но… дядя Стипе, – неуверенно возразил юный поручик, – у босняков тоже есть кавалерия. – Он пошевелился, и вороненый ствол его автомата вылез у генерала над ухом.

Бялецкий недовольно отодвинул автомат ладонью.

– Если бы это были босняки, то мы бы с тобой, парень, уже не беседовали. На этом участке фронта нет ни одного босняка. Только американцы и немного хорватов. А у них нет конницы. И вот еще что, – добавил он, – сейчас ладно, но смотри не назови меня «дядей» в штабе.

Генерал мягко сбросил газ и остановил машину. Вокруг вспыхнули маленькие электрические солнца. Один из верховых, перегнувшись с седла, зашарил в салоне прыгучим лучом. Поручик, заслонившись ладонью, выглянул наружу. Громадные черные кони, в глазах которых отражался яркий свет, показались ему сказочными порождениями ночи.

– А, это вы, господин генерал, – молоденький офицер, по тулье щегольского каскета которого пробегала узкая полосочка золотого галуна, узнал водителя, и все направленные на «лендровер» автоматические винтовки вернулись в прежнее положение – прикладами к передней луке седла.

– Докладывайте, – бросил Бялецкий.

– Слушаюсь, – офицер спешился и подошел к открытому со стороны водителя окну. – Третьи сутки в патруле, господин генерал. Американцев нам никак не засечь. Наши пеленгаторы не помогают. У них весь радиообмен идет через спутник. Сжимают информацию в пакет и выстреливают за полсекунды. А от боя уклоняются. Вот, поймали сегодня шесть дезертиров. Группкой шли, говорят, из одного села. Так что за поворотом есть удобное развесистое дерево. Как раз выдержит.

– Отставить. Был приказ возвращать всех дезертиров обратно на позиции.

– Но…

– Отставить, поручик! Мне известно, как ваши в Боснии украшали дорогу от Игманадо Пале гирляндами беглых ополченцев. Но здесь не Босния. А у нас и без того мало людей. Приказываю вернуть дезертиров в части!

– Есть вернуть, – откликнулся без всякого энтузиазма молодой кавалерист. Он выглядел расстроенным, словно ребенок, у которого отняли любимую игрушку. – Но если бы вы спросили моего совета, господин генерал…

– Я спрошу вашего совета, когда он мне понадобится. А пока что – продолжайте патрулирование.

Офицер вскочил в седло, и всадники, погасив фонари, бесшумно растворились во тьме. Генерал вспомнил, что эти бойцы бывшей армии бывшей Сербской Босны в разведке и на патрулировании надевают на копыта лошадям специальные резиновые башмаки, чтобы неслышно подкрадываться к врагу.

Последними двое верховых прогнали кучку понурых пеших солдат.

– Что, ублюдки, страшно за родину умирать? – долетел до генерала насмешливый голос одного из конвоиров.

– С какой это радости мне, черногорцу, помирать за вас, боснийцев? – дерзко ответил дезертир.

«Бегут солдаты… – с горечью подумал генерал, – повальное дезертирство становится бичом фронта, хотя и началось недавно. Видимо, скорое поражение стало очевидным даже в окопах».

Для того чтобы хоть как-то заворачивать назад густеющий поток уходящих с позиций бойцов, Бялецкий был вынужден снять с передовой свои последние мобильные части. Два потрепанных горно-кавалерийских дивизиона, доставшихся ему в наследство от разгромленной армии Сербской Босны. Но даже этим опытным охотникам удается перехватить едва ли одного из пяти. Чувствовалось, что конец уже близок. И хотя четыре поредевшие пехотные бригады, последняя гвардия Северного фронта, еще отчаянно сопротивлялись, сдерживая на перевалах наступление шестого армейского корпуса США с союзниками, в последнее время генерал стал осознавать нехорошую, страшную своей неотвратимостью реальность – вне зависимости от того, что он делал для спасения фронта, ситуация медленно, но неумолимо ухудшалась.

Он начал подозревать, что даже предприми он, генерал-лейтенант Стипе Бялецкий, нечто невозможное, вывернись хоть наизнанку или, наоборот, вовсе откажись от всяких попыток руководить войсками – это ровным счетом ничего не изменит. Все так же день за днем, час за часом ком поражений, бед и неразрешимых проблем будет упрямо расти в какой-то дьявольской прогрессии, пока не превратится в лавину катастрофы.

Он был более не властен над обстановкой и знал, как это называется. Фронт поплыл – вот как. Генерал завел двигатель и тронулся с места.

А маршевые батальоны, которые еще умудрялись время от времени прибывать, чтобы ненадолго заткнуть очередную дыру в обороне, теряли в пути под бомбежками от трети до половины своего личного состава, потому как в них в основном мальчишки допризывного возрастала старики и каждый четвертый солдат – женщина. Генерал был убежден, что женщина-солдат – это нонсенс, но, согласно старой, титовской, но все еще действующей конституции, мобилизации в военное время подлежали все незамужние женщины от восемнадцати до тридцати пяти лет. Вот и выглядит с грехом пополам набранный призыв то ли смешно, то ли жалко, то ли героически…

* * *

На самом перевале, там, где дорога начинала незаметно менять уклон, стоял спешно оборудованный блокпост.

Два кольцевых бруствера, сложенных из огромных валунов, перегораживали путь, оставляя лишь тесный проезд, в который едва-едва вписался бы грузовой автомобиль.

126